Мы используем cookie-файлы, чтобы получить статистику и обеспечивать вас лучшим контентом. Продолжая пользоваться нашим сайтом, вы соглашаетесь с использованием технологии cookie-файлов. Это совершенно безопасно!
Владимир Ашкенази: "В России я понимал, что есть и другие духовные начала"

Владимир Ашкенази: "В России я понимал, что есть и другие духовные начала"

Время прочтения:

"Я смог доказать, что человек, который родился там и был воспитан в таком особенном духовном начале, не обязательно абсолютно обособлен от остального мира", - говорит Владимир Ашкенази

Один из величайших пианистов второй половины ХХ века Владимир Ашкенази давно стал неотъемлемой частью музыкальной жизни Великобритании. Последние 50 лет он здесь регулярно выступает.

В июле пианисту и дирижеру, родившемуся в Горьком (теперь Нижний Новгород) и эмигрировавшему из СССР в 1963 году, исполнилось 80 лет.

Несмотря на возраст, он продолжает активную музыкальную деятельность. Ашкенази готовит новые записи, а недавно лейбл Decca выпустил сборник из 50 его дисков.

В последние годы знаменитый музыкант более не выступает в качестве пианиста, но продолжает дирижировать.

    В начале октября с Лондонским филармоническим оркестром он дал первый концерт из серии "Голоса революции", посвященной событиям 1917 года. В программе в основном музыка Шостаковича и Прокофьева, но есть и произведения менее известных на Западе композиторов.

    Корреспондент Русской службы Би-би-си Джессика Кейнор встретилась с Владимиром Ашкенази на его репетиции музыки Шостаковича к фильму "Броненосец Потемкин".


    Би-би-си: Как вы выбирали произведения для этого проекта?

    Владимир Ашкенази: Выбрать самых главных композиторов было несложно - это Шостакович и Прокофьев. Но я не хотел, чтобы вся советская музыка была представлена только Шостаковичем и Прокофьевым, это было бы неправильно.

    Поэтому я нашел других композиторов - иногда не очень важных, но характерных для времени, для того периода моей страны.

    Одним из таких был Мосолов, который сочинял ужасную музыку, но одно его произведение я решил включить в свою программу, чтобы дать аудитории пример того, как некоторые композиторы решили отобразить Советский Союз. Это сочинение - это только ударные. Но это интересно, это хороший пример.

      Би-би-си: Как повлияла революция 1917 года на музыкальную жизнь страны?

      В.А.: (смеется) Об этом можно написать книги. В нескольких словах довольно трудно сказать, потому что жизнь изменилась настолько, что страну нельзя было узнать через несколько лет. Даже после того, как страшная разруха революции уже кончилась, все равно страна изменилась до такой степени, что люди, которые приезжали уже в Советский Союз, не могли узнать то, что они видели.Было очень трудно понять, что происходит, как люди живут, как они должны себя вести.

      Би-би-си: А на вашу жизнь она как-то повлияла?

      В.А.: Я родился в 1937 году. Я помню войну. Я был эвакуирован на восток, провел несколько лет в Ташкенте, в Узбекистане. Там было очень приятно, очень хорошо, хороший климат. Тепло!

      Поскольку я был одаренным ребенком, я попал в Центральную музыкальную школу в Москве, в самую хорошую музыкальную школу Советского Союза, и ко мне относились очень хорошо.

      Мне разрешали играть много разных концертов, разные репертуары. В музыкальной жизни слишком сильных ограничений было мало. Меньше, чем в других частях нашей жизни. Так что мне в этом смысле повезло.

      Потом я стал довольно известным музыкантом, стал играть концерты. Мне разрешали ездить с гастролями за границу и даже на Запад, на "ужасный Запад" (смеется).

      Би-би-си: Но вы уехали из Советского Союза совсем молодым человеком.

      В.А.: Да, я уехал в 1963 году, поэтому я страну с 1963 года хорошо не знаю. Я там бывал после отъезда, но очень редко и не на долго. Так, что я не могу сказать, что у меня глубокие познания о жизни моей страны после 1963 года. Мне трудно об этом судить.

      Я могу себе многое представить, конечно, потому что я все-таки там родился. Мне легче понять, что там происходит даже сейчас и почему происходит. Но этого недостаточно для того, чтобы иметь хорошее представление о том, что действительно происходит.

      Би-би-си: Вы дирижируете и играете на фортепиано, что первое для вас?

      В.А.: Самое первое - музыка (смеется). Трудно сказать. Я никогда не думал, что мог бы стать дирижером, но у меня всегда была колоссальная тяга к оркестру. Вмоем классе в Центральной музыкальной школе были скрипачи, виолончелисты, кларнетисты и так далее, и я все время слушал, как они занимаются, что они играют. Мы очень много говорили о музыке, о любой музыке - не только фортепианной.

      И я очень много ходил на концерты, особенно концерты симфонической музыки, меня она очень интересовала. А фортепианная музыка - только когда играли такие люди как Рихтер или Гилельс, которые могли играть на рояле так, чтобы это был не просто рояль, а что-то невообразимое: такие краски, такое понимание музыки. А на симфонические концерты я ходил почти каждый вечер (смеется) и узнал столько оркестровой музыки, что трудно себе представить.

      Владимир Ашкенази дирижирует репетицию с лондонском оркестро "Филхармония"
      "Я никогда не думал, что мог бы стать дирижером но у меня всегда была колоссальная тяга к оркестру", - вспоминает Ашкенази

      Би-би-си: Это было в молодости, когда вы были в школе?

      В.А.: Да, когда мне было восемь, девять, десять лет... Один из моих очень близких друзей - знаменитый дирижер Геннадий Рождественский, он на несколько лет старше меня, но он был в той же школе, и я с ним был знаком.

      Когда он узнал, что я очень люблю оркестр, что меня очень интересует симфоническая музыка, он сказал: "Почему бы тебе не дирижировать?"

      Я сказал: "Но это очень сложно, меня это не интересует, главное - я хочу слушать, слышать эту музыку".А он говорит: "Приходи ко мне, я тебе дам урок!"

      Я к нему пришел один раз, он мне что-то такое показал. Я сказал: "Нет, это слишком сложно. Я не хочу".

      А потом как-то так получилось, что я продирижировал одну репетицию. По-моему, это было студенческий оркестр. Я им сказал: "Вы знаете, я не умею дирижировать, но мне тут сказали, что у вас что-то случилось, и попросили меня прорепетировать".

      Я что-то дирижировал, уже не помню что. Потом спросил: "Ну как, вам было все понятно?" Они сказали: "Вы знаете, нам было все понятно, так что вы дирижируйте больше! Нам так понравилась то, что вы хотели показать". И так помаленьку как-то это все началось.

      Меня стали приглашать, и я везде говорил: "Вы знаете, я никогда не учился дирижировать, так что вам, может, будет не все понятно". Мне отвечали: "Нет, нам все понятно, а то, что иногда не совсем точно, вы этому научитесь. А вот этому и этому (показывает пальцем голову и сердце) невозможно научиться, это у вас есть. Это самое главное".

      Вот так получилось. И теперь я дирижирую по всему миру и как-то всем более или менее понятно. (смеется)

      Би-би-си: Не верится, но вам в этом году исполнилось 80 лет.И вы в полную силу продолжаете работать. В чем ваш секрет?

      В.А.: Секретов нет. Вы знаете, это очевидно: по физическому состоянию и духовному состоянию я способен быть еще профессионалом. Все зависит от природы. Все люди разные, рождаются разными. У меня так получилось, я очень рад, благодарен судьбе.

      Би-би-си: Всю свою жизнь вы посвятили музыке. Вы когда-либо думали о другой профессии? Говорят, что вы неплохо играете в футбол.

      В.А.: (смеется) В футбол я играл довольно прилично, когда был мальчишкой. Меня приглашали в самые лучшие команды. Не профессиональные, а просто в нашем дворе, на нашей улице и так далее. Но я прекрасно понимал, что если я вдруг упаду и сломаю руку или пальцы, я не смогу играть на рояле. Так что я это оставил. Но я до сих пор люблю эту игру.

      Лондонский оркестр "Филхармоня" в репетиции с Владимиром Ашкенази
      "Если вам природа дает какой-то талант и дар, это значит для всех и не для вас одного", - считает великий пианист

      Би-би-си: Что бы вы посоветовали молодым музыкантам?

      В.А.: Это философский вопрос. Люди, у которых есть дарование, должны быть в какой-то мере благодарны этому дарованию.Должны понимать, что оно дает и почему оно у них есть. Что оно дает другим людям, не только себе.

      Самое главное: если вам природа дает какой-то талант и дар, это значит - для всех, а не для вас одного. Если это дарование, вы должны это дарование обогащать, должны относиться к нему с большим вниманием и развивать его.

      А какой результат будет от этого, очень трудно предсказать. Вы не станете Бетховеном, Рихтером или Хейфецом, не в этом деле. Дело в том, что у вас есть дарование. Дело в том, что вы даете людям духовное начало, а это самое главное.

      И никогда не оставляйте этой жизни, потому что вы даете много в духовным смысле - не только себе, но и тем людям, которые слушают то, что вы стараетесь донести до их сознания. Это очень важно. Очень важно, чтобы музыка не оставила нас.

      Би-би-си:Некоторые люди боятся классической музыки. Что бы вы посоветовали им слушать, чтобы они поняли, что музыка открыта для всех?

      В.А.: Это вопрос не простой. Очень жалко, что у них, очевидно, не было доступа к самой простой классической музыке, к сочинениям Моцарта или раннего Чайковского. Это не очень сложные сочинения, которые легко слушать и понимать.

      Сейчас поп-музыка, легкая музыка - она везде. Куда бы вы ни пришли, везде ее играют. А нашу гениальную музыку играют не так часто, надо ходить на концерты, чтобы понять, что происходит.

      Если бы было возможно в школах с самого начала дать доступ молодым людям к хорошей музыке, не к очень сложной музыке, но чтобы они понимали: музыка - это не только ум-па, ум-па, ум-па, а что есть музыка, дающая много духовного начала. Это очень важно. Я не знаю, в каких школах это делается, в каких не делается, но было бы очень хорошо, если бы это делалось везде.

      Би-би-си: Вы знакомы с очень многими интересными музыкантами. Вы чувствовали разницу, играя с русскими и западными музыкантами? Есть до сих пор такое понятие как русская школа?

      В.А.: Различий все меньше, потому что мир становится все более единым. Люди общаются друг с другом, страны общаются друг с другом без всяких проблем. Сто лет назад это было довольно сложно, были острова культуры. Теперь в этой культуре все общаются друг с другом.

      Поэтому я думаю, что сейчас особых школ уже гораздо меньше. Но надо понимать, как можно играть Бетховена и как играть Чайковского.Люди, которые преподают, должны понимать, о чем они говорят и как они преподают. И тогда будет все отлично. Тогда они будут понимать, что одного композитора можно играть в этом направлении, а другого в этом направлении играть абсолютно невозможно.

      Вот это самое главное, и для этого, я думаю, уже не так важно, что есть отдельные страны. Важно сознание и понимание музыки, и теперь это гораздо проще, чем было раньше.

      Би-би-си: Вы видите себя как русского музыканта, еврейского музыканта или западного музыканта? Или вы просто музыкант?

      В.А.: Вообще моя мама была русская. Отец был еврей. Моя мама крестила меня в русской церкви, так что евреи меня своим не считают, но это не так важно.

      Би-би-си: Насколько важны для вас русские корни, русское образование?

      В.А.: Конечно, они очень важны. У меня были очень хорошие учителя и очень хорошая среда музыкальная в консерватории. Мне повезло, что я жил в Москве. Конечно, это был самый главный город, отличные оркестры и хорошее отношение к музыке.

      Но я прекрасно понимал, что Россия очень предана своей музыке, и это, конечно, замечательная музыка, но она важна именно для русских музыкантов.Она отвечает эмоциональным и духовным началам тех людей, которые жили в России, и их понимание жизни соответствует тому, что отражает их музыка.

      Это замечательно, но я прекрасно понимал, что есть другие духовные начала, другое отношение к жизни, тоже положительное, но не отвечающее тем музыкальным основам, которые существуют в России. Несмотря на то, что в России были такие люди, как Чайковский, Шостакович и так далее.

      Я начал понимать, что должен обобщать в себе то, что существует в остальном мире. Мне было очень важно понимать, что такое Бетховен, что такое Моцарт, что такое Брамс, что такое Дебюсси, и я начал думать об этом в довольно раннем возрасте.Мне это очень помогло, потому что я решил, что нельзя уводить себя только в одну сторону. Это очень повредило бы духовно мне и даже моей жизни музыканта.

      В какой-то степени я преуспел в этом и смог доказать, что человек, который родился там и был воспитан в таком особенном духовном начале, не обязательно абсолютно обособлен от остального мира. И, по-моему, я это доказал тем, что могу довольно прилично играть, и Бетховена, и Чайковского.

      комментировать
      наверх